[де:КОНСТРУКТОР] Терра-Прайм - Александр Лиманский

фонарь на полную мощность. Белый луч залил кости безжалостным светом, и я увидел подробности, которых предпочёл бы не видеть: потемневший череп с пустыми глазницами, нижняя челюсть отвалилась и лежала рядом, зубы скалились в улыбке, которая не имела отношения к радости. Пальцы обеих рук сомкнуты на автомате, ржавом настолько, что ствол и цевьё слились в единый бурый монолит.

Док осторожно повернул череп, осматривая его со всех сторон. Провёл пальцами по рёбрам, по позвоночнику, по длинным костям рук. Тщательно, методично, с той бесстрастной внимательностью, которая отличает хорошего медика от равнодушного.

— Кости целы, — сказал он наконец, выпрямляясь и вытирая перчатки о бедро. — Следов укусов нет. Переломов нет. Трещин нет. Умерли не от зубов.

— А от чего? — спросил Гризли.

Док пожал плечами. Жест получился неуместно беззаботным рядом с шестью скелетами, но Док был из тех людей, которых близость смерти не подавляла, а переключала в рабочий режим, как хирурга переключает вид операционной раны.

— Без мягких тканей не скажу точно. Яд, удушье, обезвоживание. Может, тот самый газ, которым шахты иногда плюются. Может, что-то другое. Одно могу сказать: их не рвали и не грызли.

Кира подошла к другому скелету. Нагнулась, подняла автомат, который тот сжимал мёртвой хваткой. Кости пальцев хрустнули и рассыпались, когда она потянула оружие, и мелкие фаланги застучали по полу, как горсть игральных костей. Кира повернула автомат к свету. Попробовала оттянуть затвор. Металл не сдвинулся ни на миллиметр, сваренный ржавчиной в монолит.

— Затвор заржавел намертво, — констатировала она, и даже в её ровном голосе проскользнуло что-то, похожее на уважение. Отстегнула магазин. Встряхнула. Пусто. Ни одного патрона. — Магазин пустой. Отстреливались до последнего.

До последнего. Шесть человек за импровизированной баррикадой, с пустыми магазинами, лицом к врагу, который шёл из глубины шахты. Они знали, что патроны кончатся. Знали, что баррикада не вечна. И всё равно стреляли. Потому что когда выбор стоит между «стрелять и умереть» и «не стрелять и умереть», любой нормальный солдат выберет первое. Хотя бы ради ощущения, что ты сделал всё.

Я отвёл луч фонаря от скелетов и повёл по стенам. Бетон здесь был изрыт. Глубокие борозды, параллельные, по три в ряд, прочерченные в армированной поверхности с такой силой, что бетон крошился и обнажал арматуру. Борозды шли наискосок, сверху вниз, будто что-то огромное било по стене, промахиваясь мимо цели. Или не промахиваясь, а просто проходя мимо, задевая стену между делом.

Когти. Трёхпалые, судя по рисунку. Расстояние между бороздами около двадцати сантиметров. Я прикинул размер лапы, способной оставить такие следы, и ответ мне не понравился. Здесь прошло что-то крупнее ютараптора. Значительно крупнее.

Рядом с бороздами, в бетоне, пулевые отметины. Десятки. Глубокие, с характерными воронками рикошетов. Люди стреляли в стены, значит, стреляли в то, что двигалось вдоль стен. Быстро двигалось, если судить по разбросу.

А потом фонарь выхватил надпись.

Она шла по стене над баррикадой, крупными неровными буквами, нанесёнными чем-то бурым, загустевшим, растрескавшимся от времени. Буквы плыли, наползали друг на друга, написанные рукой, которая торопилась или дрожала. Или и то и другое.

«ОНИ НЕ УМИРАЮТ. МЫ ЗАПЕРЛИ ИХ С СОБОЙ.»

Фонари сошлись на надписи. Четыре луча, четыре белых пятна света на бурых буквах, от которых по стене тянулись подтёки, застывшие дорожками, как восковые слёзы на свече. Кровь или краска, без лабораторного анализа не определишь. Но я знал, чем пахнет кровь, когда она стоит на бетоне десять лет. Она пахнет ржавчиной. Точно так же, как всё в этом тоннеле.

Тишина повисла в воздухе. Пять человек стояли перед надписью и молчали, каждый по-своему, и в этом молчании было больше информации, чем в любых словах.

Они не умирают.

Мы заперли их с собой.

Шнурок прижался к моей ноге и тихо, почти неслышно заскулил. Высокий, тонкий звук на самом пороге восприятия, от которого мне стало холодно. Не телу. Тело «Трактора» не мёрзло. Холодно стало где-то глубже, в том месте, где старый солдат хранит своё чутьё на неприятности.

Шнурок не боялся хищников. Он вырос рядом с ними, он сам был хищником, пусть маленьким, пусть домашним, но с когтями и зубами, способными вскрыть сухожилие. Шнурок не боялся темноты. Ноктовизор троодона работал лучше любого прибора ночного видения. Шнурок не боялся запахов смерти, он нюхал мёртвого раптора, мёртвых бандитов, мёртвую печь Штерна.

Но сейчас он боялся. Я чувствовал мелкую дрожь, передающуюся через его бок в мою голень, и эта дрожь была красноречивее любой надписи на стене.

Молчание прервал Гризли. Он оторвал взгляд от надписи, и на его лице промелькнуло что-то быстрое, тёмное, убранное за командирскую маску раньше, чем кто-либо успел это прочитать. Кроме меня. Я успел. И мне не понравилось то, что я увидел. Потому что это был не страх. Страх Гризли умел контролировать. Это было узнавание. Словно надпись подтвердила что-то, о чём он подозревал, но надеялся ошибиться.

— Двигаем дальше, — сказал он. Голос ровный, командный, и только чуть более тихий, чем обычно. — Будьте начеку.

Будьте начеку. Универсальная армейская формула, означающая всё и ничего. Будьте готовы стрелять. Будьте готовы бежать. Будьте готовы к тому, что мир, каким вы его знали пять минут назад, перестанет существовать.

Мы перебрались через баррикаду, оставив скелеты за спиной. Шесть человек, которые стреляли до последнего патрона в то, что не умирает. Шесть человек, которые заперли себя в горе вместе с этим «что-то». Их история закончилась здесь, за перевёрнутыми вагонетками, а наша только начиналась, и мне очень хотелось, чтобы финал у неё был другим.

Тоннель за баррикадой расширился. Потолок ушёл вверх, стены раздвинулись, и лучи фонарей уже не доставали до противоположных углов, теряясь в пространстве, которое ощущалось скорее на слух, чем на глаз. Эхо шагов стало гулким, растянутым, как в пустом ангаре, и каждый звук множился, отскакивал от невидимых стен и возвращался с опозданием, искажённый расстоянием.

Чёрная слизь на стенах стала гуще. Она покрывала бетон сплошным слоем, поблёскивая в свете фонарей с тем тусклым маслянистым блеском, который бывает у нефтяных пятен на воде. Местами она свисала с потолка тяжёлыми каплями, застывшими на полпути к полу, как сталактиты в пещере, только мягкие, упругие, подрагивающие от вибрации наших шагов.

Через сорок метров мы упёрлись в дверь.

Гермодверь. Тяжёлая, стальная, вделанная в бетонный косяк толщиной в полметра. Стандартный шлюз горной выработки, рассчитанный на аварийную герметизацию в случае прорыва грунтовых вод или выброса газа. Такие двери ставились на каждом переходе между зонами шахтного комплекса, и каждая весила под тонну.